Созерцание vs воздействие: Исследователь, объект исследования и информант в полевой работе




НазваниеСозерцание vs воздействие: Исследователь, объект исследования и информант в полевой работе
Дата конвертации19.02.2013
Размер177.16 Kb.
ТипПрезентации

В.Ф.Выдрин


Музей антропологии и этнографии РАН

Материалы к обсуждению в рамках Круглого Стола

«Методы полевых исследований»

Созерцание vs. воздействие:

Исследователь, объект исследования и информант
в полевой работе


0. В общем объёме лингвистической литературы работы по проблематике полевых исследований и публикации, основанные на данных полевых исследований, занимают довольно скромное место. Однако если говорить об африканском языкознании, то здесь дело обстоит иначе. Несмотря на несомненные успехи лингвистов-африканцев, авторы большинства исследований даже по «общеконтинентальным» языкам (суахили, хауса, манден, пулар-фульфульде…) – всё ещё люди «извне». Что до значительного большинства языков континента, то их изучение пока что находится на стадии начального сбора материала: зачастую не написаны и самые обычные грамматики, не составлены надёжные словари. Соответственно, вопросы методологии полевой работы здесь оказываются в высшей степени актуальны.

Конечно, рассуждать на эту тему имеет смысл только в том случае, если существует согласие относительно самих целей работы. Я исхожу из того, что такое согласие есть: объект исследования – язык во всех его аспектах; лингвист-полевик стремится к максимально точной фиксации фактов и построению максимально адекватной модели изучаемого языка, что состоит в постижении его системообразующих факторов на всех языковых уровнях.

1. Абстрагируясь от нюансов, можно выделить два принципиально разных взгляда на способы получения лингвистической информации от носителя языка.

1.1. Первый метод, имеющий глубокую философскую фундированность, предполагает длительное (многолетнее) погружение в языковой коллектив, в ходе которого работа идёт, как правило, без языка-посредника. При этом исходят из того, что всякое воздействие исследователя на информанта делает получаемый языковой материал непригодным к использованию: желая угодить лингвисту, носитель языка может признать «нормальной» фразу или конструкцию, которую он сам никогда не употребил бы в спонтанной речи. Особенно осуждается, в рамках этого подхода, самостоятельное конструирование исследователем каких-то фраз на изучаемом языке, которые затем предъявляются информанту: считается, что сама неестественность, необычность ситуации гарантированно подтолкнёт испытуемого к неразличению допустимых и недопустимых форм и конструкций. Важным аргументом в пользу таких предосторожностей служит тот бесспорный факт, что даже опытный лингвист, изучая свой родной язык методом интроспекции, часто ошибается относительно допустимости и, особенно, частотности каких-то языковых явлений.

Таким образом, пригодными для языкового анализа оказываются лишь спонтанные тексты (записанные, в идеале, скрытым микрофоном – диктофон, лежащий перед говорящим, сделает его речь неестественной), а также тексты всевозможных фиксированных фольклорных жанров. В какой-то мере допустимо и привлечение письменных текстов (если, конечно, изучаемый язык является письменным). При этом, однако, нужно сделать одну существенную оговорку: для носителей младописьменных языков сама задача создания письменного текста создаёт, в некотором роде, неестественную ситуацию, что лишает порождаемый текст спонтанности – не говоря уж о том, что пишущий, являясь билингвом, может, намеренно или ненамеренно, имитировать синтаксические и даже морфологические конструкции доминирующего языка.

Этот метод можно назвать «созерцательным», или «методом вживания»; он, по сути своей, близок в методике включённого наблюдения в социологии.

При всех его несомненных достоинствах, нельзя не отметить и некоторые существенные недостатки. Один из недостатков – разлад с нынешним ритмом прогресса в науке. При всё нарастающих ритмах продвижения лингвистического знания вперёд, сторонник «метода вживания» (в его крайней форме) рискует постоянно оставаться в позиции безнадёжно опаздывающего.

Другая особенность состоит в том, что этот метод – для одиночек, для «избранных», он очень сильно обусловлен индивидуальными характерологическими особенностями исследователя, ему трудно обучить. И уж, тем более, он вряд ли применим в условиях групповой, экспедиционной исследовательской работы.

Этот метод, по сути своей – интуитивистский: установка делается во многом на такую степень погружения в языковую среду, при которой исследователь может полагаться уже на собственное чувство изучаемого языка. Конечно, было бы абсурдным оспаривать тот факт, что хорошее практическое владение изучаемым языком позволяет достичь значительно большей точности описания. При этом, однако, нужно помнить и об опасности переоценки исследователем своего чувства языка и интуиции: субъективное ощущение полной сроднённости с изучаемым языковым коллективом и его языком может на поверку оказаться иллюзорным (по крайней мере, в каких-то своих деталях), в таких случаях более результативным оказывается аналитический подход.

Следует отметить и тот факт, что даже очень строгая установка на использование только спонтанных текстов не гарантирует исследователя от получения неграмматичных конструкций, отвергаемых большинством информантов.1

1.2. В рамках второго подхода (назовём его «активным») эксперимент считается допустимым – и даже, более того, наиболее продуктивным методом. Элицидация (опрос по предварительно заготовленной анкете, по списку слов) и предъявление информанту фраз, построенных исследователем, не только не запрещаются, но занимают ведущие позиции. Что касается опасений по поводу неразличения информантами правильных и неправильных (естественных и неестественных) конструкций, то здесь логика рассуждения следующая.

Действительно, в неестественной для информанта ситуации опроса он может ошибаться относительно правильности и приемлемости каких-то фраз и конструкций – тем более, что при работе над грамматической темой исследователь целенаправленно и планомерно предъявляет ему многочисленные «пограничные» примеры. Ведь целью такого исследования и является выявление границы между нормативным и ненормативным, «правильным» и «неправильным» в языке – при этом существует опасность, что через какое-то время языковое чутьё информанта притупится, и он перестанет чувствовать эту границу.

Тем не менее, такой риск следует считать оправданным, поскольку в ином случае определить границу нормы в чужом языке просто невозможно. Анализируя только спонтанно порождаемые тексты, мы в принципе не можем сделать вывод, например, о том, является ли некая морфологическая глагольная деривация регулярной или нерегулярной. Если в имеющихся текстах соответствующие производные формы встретились не для всех глаголов, само по себе это не является свидетельством ни за, ни против нерегулярности данной деривации: отсутствие в текстах какой-то формы может объясняться как следствием её недопустимости языке, так и случайностью. Таким образом, для грамматического или семантического исследования, соответствующего высоким требованиям сегодняшнего дня, «активный» метод оказывается не только наиболее быстрым и прямым путём к намеченной цели, но, по сути дела – единственным таким путём.

Что касается ошибок информанта, то тут можно повторить аргументацию В.П. Недялкова (устное сообщение): допустим, информант ошибается даже в 30% случаев. Проведя полный опрос по подробной анкете, мы получим 70% правильных ответов и 30% неправильных. Если же мы попытаемся получить интересующую нас информацию из текстов, то, даже проанализировав очень большой корпус, мы получим едва ли 40% интересующей нас информации. К тому же, при «активном» подходе мы можем достаточно легко уменьшить долю неправильных ответов, выборочно опросив несколько других информантов (как правило, логика языка, которую удаётся нащупать в процессе исследования, подсказывает, где именно информант может сомневаться и ошибаться) – тогда как сопоставимое по трудозатратам увеличение числа анализируемых «спонтанных» текстов даст лишь незначительный прирост нужной информации.

Не следует забывать и о том, что опрос предполагается вести интерактивно (все случаи заочного опроса – например, по почте – действительно дают очень высокий процент информантских ошибок), и опытный лингвист обычно может контролировать информанта, предостерегая его от неверных реакций. В действительности, предъявляя информанту фразы и конструкции «собственного производства», исследователь получает не только ответы «верно – неверно», но и целую гамму «промежуточных»: «понятно, но так не говорят»; «так сказать можно, но у нас это сказали бы по-другому»; «правильно, но мы так говорим редко», и т.д. Анализ именно этих «промежуточных» ответов часто и позволяет прочертить зыбкую границу нормы, ради которой, собственно говоря, и проводится исследование.

В целом, «активный» метод, будучи в основе своей аналитическим, даёт более системный результат. Он предполагает тотальную проверку всего корпуса данных в соответствии с некоторой моделью для выявления синтагматических и парадигматических особенностей (о особенно, нерегулярностей) каждого описываемого элемента – что, повторюсь, труднодостижимо при подходе «созерцательном».

Ещё одно преимущество «активного» метода по отношению к «созерцательному» проявляется в отношении к очевидному. Сторонник «созерцательного» подхода основывается на очевидном, которое становится для него точкой отсчёта – при этом «уровень очевидности» не обсуждается. В рамках «активного» метода, в силу его аналитизма, более естественно происходит преодоление очевидного, его разрушение: для анализа очевидность оказывается недостаточной. Описание языка, полученное в более аналитическом ключе, лучше соответствует запросам читателя, внешнего по отношению к описываемому языку и культуре.

1.3. Конечно, здесь обозначены крайние позиции. В реальной исследовательской практике между двумя крайними точками ищется компромисс: сторонники «активного» подхода не пренебрегают и спонтанными текстами – более того, привлечение таковых обычно считается необходимым на определённом этапе для верификации экспериментальных данных (полученных в ходе прямого опроса информантов) и для выявления дополнительных контекстов, которые по каким-то причинам оказались пропущенными при элицидации. С другой стороны, сторонники «созерцательного» подхода также вынуждены – в определённых пределах, с оговорками – работать с информантами в режиме прямого опроса.

По-видимому, в перспективе можно говорить и о ещё одном компромиссном решении, до определённой степени примиряющем сторонников двух описанных подходов. Такое решение даёт корпусная лингвистика. Наличие представительного электронного корпуса текстов, насчитывающего миллионы словоупотреблений, позволяет снять недостатки, характерные для обеих вышеописанных методик. При создании такого корпуса в него включаются только те тексты, которые можно считать спонтанными, что удовлетворяет требованиям «созерцательного» подхода; с другой, при достаточно большом объёме корпуса (6-10 млн. слов) отсутствие в нём какой-то формы (или значения) можно считать свидетельством её неупотребительности, а её употребление существенно ниже некоей эмпирически определяемой нормы – свидетельство того, что эта форма (или значение) редкая. Да и вообще, изучение языка на основе электронного корпуса позволяет вывести работу на совершенно новый уровень.

К сожалению, пока что о полноценном электронном корпусе для какого-либо африканского языка (даже применительно к языкам «общеафриканского масштаба») говорить рано – достаточно вспомнить, что и корпус русского языка начал создаваться только сейчас. Эта работа требует и больших финансовых затрат, и преодоления (для каждого языка отдельно!) серьёзных технических и теоретических трудностей. Кроме того, вопрос об электронном корпусе выводит нас за пределы обсуждаемой темы – методологии полевых исследований.

1.5. Как легко понять из предшествующего изложения, предпочтения автора этих строк лежат на стороне «активного» метода. Именно он бесспорно преобладает в практике российских лингвистов, работающих с «экзотическими» языками.

Очевидно и следующее положение: «активный» метод предъявляет высокие требования и к информантам, и к исследователям. Несоответствие этим требованиям с той или с другой стороны ведёт к неудаче исследования – как раз такие неудачи и становятся аргументами сторонников «созерцательного» подхода. Можно сформулировать эту мысль и по-другому: недостатки «активного» метода, по сравнению с «методом вживания», действительно существенны, и снятие их негативного эффекта требует от сторонников этого метода особого внимания к соблюдению методических требований.

Основываясь на собственном опыте полевых экспедиций в Африку (индивидуальных – в Мали, Гвинею, коллективных – в Кот д’Ивуар), попытаюсь выделить факторы, а также характерологические особенности обоих партнёров, которые влияют на успех или неудачу полевой работы лингвиста.

Типы взаимодействия в паре «лингвист-информант» выстраиваются по разным маршрутам2. Они зависят от пола, возраста, характерологических особенностей обоих, их социальных статусов (точнее, «видимой стороны» этих статусов – которая может и не совпадать с реальным социальным статусом человека в его родном социуме).

2. Информанты. С известной долей условности, можно выделить несколько типов информантов. Отнесение конкретного информанта к тому или иному типу зависит как от его объективных данных, так и от типа отношений с исследователем. Иначе говоря, эта характеристика в какой-то мере подвижная, социальный статус и модель поведения лингвиста могут оказать на неё как позитивное, так и негативное влияние.

2.1. Когда речь идёт о среднестатистическом носителе языка в условиях Кот д’Ивуара, мы говорим о мужчине, реже – женщине, с начальным образованием или без такового, владеющим в каком-то объёме французским языком. С такими информантами можно работать по лексической анкете, собирать материалы для фонологического исследования, проверять вопросник (в ограниченном объёме); достаточно эффективен сбор названий видов флоры (в окрестностях деревни или по гербарию) и фауны (по справочникам с иллюстрациями), а также культурологической информации определённого уровня заданности. Но работа с таким информантом по грамматической анкете, как правило, оказывается изнурительной и малорезультативной, и к его услугам приходится прибегать только при отсутствии выбора – в таких случаях от лингвиста требуется хорошее творческое воображение и театральные способности для моделирования проективных ситуаций.

От «среднестатистического» носителя языка наметим два вектора, по которым выстраиваются типы информантов. Их результативность для лингвиста прямо противоположна, хотя разнятся они только в одном отношении: мотивации информанта на выполнение задания.

2.2. Отрицательная шкала

2.2.1. Тип «Недоучка». Главным негативным качеством оказывается нежелание признаться в ограниченности своих знаний. Такой информант никогда не говорит «не знаю». Это касается и знаний реалий родного языка (как известно, ни один человек не владеет своим родным языком на 100%), и владения языком-посредником (в нашем случае – французским). Информант, желая «монополизировать» исследователя, зачастую не признаётся в том, что не понимает вопросов, которые ему задают по-французски. Например, у одной из участниц нашей экспедиции в Кот д’Ивуар, работавшей с таким типом информанта, к концу второго месяца сложилось впечатление, что изучаемый ею язык вымирает: переводы самых разных фраз совпадали, многие объекты не имели названий или назывались одним и тем же словом... Позднее, при работе с более квалифицированными информантами, выяснилось, что «недоучка» попросту не владел в должной мере французским языком и часто переводил предъявляемые ему фразы наугад...

2.2.2. Тип «Образованец»: информант, владеющий в достаточной мере языком-посредником и имеющий среднее (или более высокое) образование. Основной изъян – демонстрируемое желание предъявить свои якобы специальные лингвистические, культурологические и прочие знания (в реальности почерпнутые в основном из школьной программы и ею ограничивающиеся). Стремление подогнать непростую языковую реальность под собственный уровень знаний может вести к порождению высказываний, в нормальном языке невозможных. В конечном счёте может оказаться, что весь материал, записанный от такого типа информанта, придётся забраковать – легче оказывается проверить всё заново с более адекватным информантом, чем отделить правильные ответы от неправильных.

2.3. Положительная шкала

2.3.1. Тип «Самородок» («народный интеллигент»). Информант хорошо владеет языком-посредником (а в тех случаях, когда его знания недостаточны, не боится в этом признаться), прекрасно сопоставляет реалии городской цивилизации и традиционной цивилизации своего народа. При этом его интерес к работе с лингвистом вдохновляется самой идеей создания словаря родного языка. Информанты этого типа внимательно относится ко всем пожеланиям лингвиста («если вопрос непонятен, проси уточнений», «если предлагаемая фраза понятна, но неупотребительна – не говори, что она нормальна», и т.д.) и стараются их выполнять. Опыт показывает, что они быстро обучаются транскрипции своего языка и помогают лингвисту при записи слов (тут очень полезна «работа по образцам» – трудные для исследователя фонемы различаются путём сравнения с таковыми в словах, в которых они уже идентифицированы).

2.3.2. Тип «Лингвист»: плюс к положительным качествам «самородка», имеет опыт участия в программах по ликвидации неграмотности, по переводу Библии, и иной практической работы с языком. В силу разных причин, как правило, сам он активным научным творчеством не занимается, но понимает проблематику, волнующую лингвиста. С ним лингвист может позволить себе значительно большую степень свободы, двигаясь напрямую к цели там, где с другими информантами пришлось бы идти долгим кружным путём. Однако и здесь необходимо не терять бдительности – научная компетенция даже «суперинформанта» имеет свои пределы. Не следует забывать и предупреждение А.Е. Кибрика о том, что «свойство лингвистической неискушённости... следует считать крайне положительным» [Кибрик 1972, 84]: действительно, от «лингвиста» до «образованца» – один шаг. Провокацией со стороны лингвиста тут может стать и постановка «запрещённых» вопросов («почему это явление в вашем языке устроено так, а не иначе?», и т.п.), и чрезмерная демонстрация собственной зависимости... Задача исследователя – не дать информанту сделать этот шаг.

2.4. Тип «Равнодушный»: не видит смысла в изучении родного языка и потому не проявляет интереса к сотрудничеству. Работа с таким информантом не имеет перспективы. Тип, довольно частый при работе с умирающими языками на пространстве бывшего СССР, но в африканских условиях, с учётом выплаты вознаграждения, менее распространённый.

3. Исследователь

Отношения «лингвист – информант» носят долговременный и весьма интенсивный характер. Конечно, эффективность работы с информантом в не меньшей степени, чем от информанта, зависит и от самого лингвиста. Попробуем проанализировать, какие факторы могут влиять на развитие этих отношений в нужном направлении – или, наоборот, становиться препятствием в установлении контакта.

3.1. Пол и возраст исследователя

Взаимодействие «исследователь – информант» есть взаимодействие их статусов. Для африканского общества с его жёсткой половой и возрастной стратификацией личность исследователя совсем не безразлична. Если информант – мужчина, а лингвист – женщина (ситуация, достаточно частая в нашей практике), то легко просчитываются две линии развития отношений:

– используя традиционную модель отношения полов, информант пытается доминировать, навязывая свои условия и услуги, ритм работы, стиль общения; старается контролировать круг знакомств исследователя и т.д.;

– информант пытается перевести отношения во флирт или любовную связь.

В обоих случаях стиль поведения лингвиста-женщины (проявление неуверенности в себе, зависимости) и манера одеваться (открытые плечи и руки, короткая юбка, декоративная косметика, украшения, длинные распущенные волосы…) может стать провокацией соскальзывания отношений на один из этих путей. Нет необходимости доказывать, что оба пути могут привести миссию к краху, если только женщина-исследователь не сумеет своевременно переломить ситуацию (в этом ей помогает сохранившийся в сельской местности с колониальных времён стереотип отношений «африканец – европеец»). Справедливости ради, надо отметить, что в нашей экспедиционной практике в Западной Африке не приходилось сталкиваться с грубыми домогательствами (в «кавказско-среднеазиатском стиле»): попытки ухаживания со стороны мужчин-африканцев, не такие уж редкие, никогда не имели агрессивного характера.

Если исследователь и информант – одного пола, отношения развиваются, как правило, более ровно, при отсутствии грубых ошибок со стороны исследователя они легко перерастают в дружбу. Но и здесь нужно быть готовым противостоять попыткам информанта доминировать, особенно при возрастном превосходстве последнего.

Старшинство же исследователя по отношению к информанту оказывается благоприятным фактором – в этом случае жёсткая возрастная стратификация общества работает на пользу лингвисту.

3.2. Психологическая устойчивость. Полевой и жизненный опыт исследователя

Эти факторы играют важнейшую роль для развития контакта в благоприятном направлении, они помогают снять негативные последствия всех остальных факторов. Нервозность же лингвиста, перепады настроения немедленно будут замечены информантами, и выводы будут сделаны самые неблагоприятные: каждый исследователь обязан знать, что в традиционных обществах умение контролировать своё настроение, поведение и эмоции ценится очень высоко. К тому, кто этих качеств не проявляет, будут, в лучшем случае, относиться со снисхождением и жалостью, откуда прямой путь к навязыванию доминирования. В худшем – его будут сторониться, не желая попадать в двусмысленные и психологически тяжёлые ситуации, и он рискует оказаться в изоляции.

Важный вопрос, который встаёт перед молодыми лингвистами – должен ли исследователь имитировать быт, манеры и поведение своих информантов, или «оставаться самим собой»? На мой взгляд, тут возможны две крайности, которых желательно избежать:

– исследователь пытается создать вокруг себя, насколько это возможно, подобие привычного ему быта: привозит с собой всевозможные городские предметы обихода, покупает себе самые дорогие продукты в местной лавке, и т.д. Конечно, я не имею в виду, что нужно исключить пользование зубными щётками, компьютерами и диктофонами и т.д.; более того, именно это может даже облегчить налаживание контакта с местными жителями, у которых привезённые предметы могут вызывать любопытство. Речь о том, чтобы поведение исследователя не интерпретировалось местными жителями как демонстрация своего превосходства; в последнем случае установить с ними тесный эмоциональный контакт будет значительно труднее;

– исследователь пытается, с первого же дня своего появления в деревне, жить «как все». Результат – он начинает болеть из-за грязной воды и непривычной пищи; он попадает в многочисленные смешные и нелепые ситуации из-за незнания местных обычаев, которое он пытается компенсировать усердием и энтузиазмом (типичный пример: молодой студент-лингвист бросается помогать женщинам в работе, выполнять которую для мужчины считается позорным и неприличным).

Стремясь к слиянию с объектом изучения, не следует забывать, что у исследователя, в первый период пребывания в новом для него социуме, особая роль – роль гостя, которой он и должен соответствовать. Эта роль предполагает максимум деликатности и предупредительности с обеих сторон: гостю прощаются неизбежные нарушения каких-то этикетных форм данного общества (dúnan nyέntannci, ‘гость слеп’ – говорят бамана), но и он должен вести себя сообразно своему статусу, не проявляя нескромности и не пытаясь, например, назойливо выведывать секреты деревни. Статус гостя позволяет избегать излишних недоразумений и даёт исследователю время для того, чтобы как следует освоиться с местными обычаями и занять определённую позицию в сети родственных, соседских и дружеских отношений. Форсировать переход в новый статус, статус «допущенного», не нужно – иначе можно оказаться в новой роли, ещё не будучи к ней готовым.

В идеале, выезду экспедиции в поле должен предшествовать специальный тренаж на психологическую устойчивость, в ходе которого проговариваются самые мелкие детали полевого опыта, моделируются типичные ситуации – по параметрам «быт» и «работа». Очень полезной здесь может оказаться «коллекция полевого опыта» – описания реальных ситуаций, трудностей, конфликтов и путей их разрешения.

Ну и, конечно, необходимо предварительное ознакомление участников экспедиции с этнографическими описаниями того народа, чей язык предполагается изучать.

3.3. Уровень лингвистической подготовки

Опыт показывает, что опытный, компетентный лингвист затрачивает на исследование несравненно меньше времени, чем новичок, не имеющей хорошей лингвистической подготовки. Он тщательней готовится к каждому сеансу полевой работы, он владеет приёмами, позволяющими быстро объяснить информанту его задачу, и не позволяет увлечь себя посторонними разговорами, на которые будет тратиться драгоценное информантское время. Впрочем, восприимчивые новички оказываются обычно в состоянии освоить технику полевого лингвистического исследования за один сезон.

3.5. Владение языком-посредником

Особенностью полевой работы в Африке (по сравнению с аналогичными экспедициями в пределах бывшего СССР) является невозможность использовать родной язык исследователя в качестве метаязыка (языка-посредника).3 Соответственно, огромное значение приобретает практическое владение исследователем языками-посредниками – английским, французским, дьюла-бамана, и т.д. (в зависимости от страны и местности). При этом необходимо обращать внимание на особенности местных вариантов мировых языков: ивуарийского французского – в Кот д’Ивуаре, либерийского английского – в Либерии, и т.д. Невнимание к этому приводит к многочисленным курьёзам и недоразумениям, которые часто остаются незамеченными на этапе редактирования и попадают даже в публикации, создавая существенный «информационный шум». Так, слово palmier в стандартном французском означает ‘пальма’ (родовое название), а в ивуарийском – ‘масличная пальма’. Глагол envoyer, соответственно, ‘посылать’ и ‘давать’, и т.д. – примеров таких семантических расхождений сотни и тысячи, причём они могут быть достаточно тонкими и трудноуловимыми (особенно в сфере абстрактной и ментальной лексики). По региональным вариантам африканского французского и английского существуют словари, описания, которые совершенно необходимо использовать в работе. При этом нужно иметь в виду, что далеко не все особенности региональных вариантов в таких работах оказываются учтены.

Если же исследователь в целом плохо владеет языком-посредником (даже в его стандартном варианте), то это существенно затрудняет полевую работу (исследователь не может доступно объяснить информанту свои вопросы и неправильно понимает ответы информанта…) и резко увеличивает количество ошибок в собранных материалах.

4. В этом тексте я, разумеется, не претендую на какую бы то ни было полноту охвата проблематики полевых исследований. Я хочу лишь обозначить те интересные особенности, которые выявились в ходе петербургских лингвистических экспедиций, проходивших в странах Западной Африки в последние годы. Насколько эта специфика близка африканистам-представителям смежных дисциплин, предлагается обсудить в рамках «круглого стола».

Кибрик 1972 – Кибрик А.Е. Методика полевых исследований (к постановке проблемы). Публикации ОСиПЛ. Серия монографий. Вып. 10. М.: Издательство Московского университета. 181 с.

1 Так, работая с одним из словарей языка бамана, в котором многочисленные иллюстративные примеры взяты почти исключительно из спонтанной устной или письменной речи, я столкнулся с ситуацией, когда носители языка бамана отрицали нормативность многих из них (в частности, некоторых пассажей, взятых из устной эпической традиции). Очевидно, речь шла об авторских окказионализмах и о случайных речевых ошибках.

2 Следует иметь в виду ещё одно обстоятельство: в нашей практике, информантам выплачивается определённое денежное вознаграждение, которое, по деревенским (но не городским!) меркам, оказывается достаточно привлекательным. Это создаёт зону конкуренции и серьёзно влияет на мотивировку информантов.

3 Исключение составляют случаи, когда информант учился в СССР и русским языком владеет. Впрочем, даже такой информант, как правило, лучше владеет английским или французским языком, нежели русским. Поэтому исследователь, стремясь облегчить свою задачу использованием русского языка в качестве посредника, рискует увеличить количество «информационного шума».


Похожие:

Созерцание vs воздействие: Исследователь, объект исследования и информант в полевой работе iconОбъект исследования – деятельность учителя в педагогическом коллективе, в работе с учащимися, с родителями. Предмет исследования
Такие отношения не чужды и работе педагогического коллектива, эффективность работы которого во многом зависит от педагогического...
Созерцание vs воздействие: Исследователь, объект исследования и информант в полевой работе iconМолодёжная пресса 1920-1930-х годов как объект исследования: опыт анализа дефиниций в ходе анализа научных работ российских теоретиков и историков журналистики, рассматривающих вопросы «не взрослой»
Молодёжная пресса 1920-1930-х годов как объект исследования: опыт анализа дефиниций
Созерцание vs воздействие: Исследователь, объект исследования и информант в полевой работе iconУправления как объект исследования

Созерцание vs воздействие: Исследователь, объект исследования и информант в полевой работе iconБилет №1 Вопрос Предмет и методы государственного и муниципального управления Управление
Управление это целенаправленное воздействие субъекта на объект для достижения результата
Созерцание vs воздействие: Исследователь, объект исследования и информант в полевой работе icon4 Воздействие планируемой деятельности на окружающую среду 1 Воздействие на атмосферный воздух
Воздействие на атмосферный воздух при строительстве и эксплуатации новой технологической линии по производству цемента разделяется...
Созерцание vs воздействие: Исследователь, объект исследования и информант в полевой работе iconСловарь экологических терминов Антропогенное воздействие на природу
Антропогенное воздействие на природу – прямое осознанное или косвенное и неосознанное воздействие человеческой деятельности, вызывающее...
Созерцание vs воздействие: Исследователь, объект исследования и информант в полевой работе iconКонтрольные вопросы к зачету по дисцплине история и определение термина «логистика»: Предпосылки и этапы развития логистики как научной дисциплины и как сферы хозяйственной деятельности
Объект исследования и управления в логистике. Предмет исследования логистики. Значимость логистики для практического бизнеса
Созерцание vs воздействие: Исследователь, объект исследования и информант в полевой работе iconОбъект исследования, материал и методы
Конспект таксонов лецидеоидных лишайников сем. Lecanoraceae России
Созерцание vs воздействие: Исследователь, объект исследования и информант в полевой работе iconПрограмма итогового (государственного) экзамена направление 521400(030500. 62) " Юриспруденция "
Общая характеристика науки "Теория государства и права". Теория государства и права как наука, ее объект и предмет исследования....
Созерцание vs воздействие: Исследователь, объект исследования и информант в полевой работе iconС. А. Яновская мыслитель, исследователь, педагог
Из истории отечественной философской мысли. С. А. Яновская мыслитель, исследователь, педагог
Разместите кнопку на своём сайте:
kurs.znate.ru


База данных защищена авторским правом ©kurs.znate.ru 2012
обратиться к администрации
kurs.znate.ru
Главная страница